В какой-то момент я начал замечать, что в жизни, литературе и на супервизиях встречаются похожие человеческие структуры. Не одинаковые поступки или характеры, а повторяющиеся способы существования.
Я собираю такие наблюдения в своеобразную коллекцию образов. Когда начинаешь узнавать структуру, можно выдвигать гипотезы о том, как она устроена и как с ней работать.
Одну из них я называю «человек-привидение».
Помните привидение из детского мультфильма? Белая простыня с двумя прорезями для глаз.
Кажется, что простыня нужна ему, чтобы спрятаться. Но всё наоборот: привидение невидимо.
Простыня нужна, чтобы сделать его видимым.
Набросили её — появились голова, плечи, туловище. Сняли — и мы не увидим скрытого под ней лица. Мы вообще никого не увидим.
Здесь интересно вспомнить юнгианскую Персону — социальную маску, через которую человек взаимодействует с окружающими.
Я представляю её как одежду: снимаем толстовку — под ней футболка; снимаем футболку — тело. Один слой скрывал другой.
А у привидения простыня ничего не скрывает. Она создаёт фигуру.
Что, если иногда человек примеряет роли не для того, чтобы показать определённую сторону себя, а чтобы вообще обрести очертания?
Представьте человека, который приходит к строителям и сообщает, что он сам строитель. Разговаривает с дизайнером — и оказывается, что он тоже дизайнер. Попадает в компанию музыкантов — и выясняется, что он всю жизнь занимался музыкой.
На первый взгляд это обычная смена Персон. Но есть одна тонкость.
Когда я прихожу к строителю, мне не нужно становиться строителем. Я могу оставаться предпринимателем, который нанял специалиста для решения своей задачи.
А что, если другой человек заимствует у окружающих не просто роли, а саму возможность быть кем-то?
Тогда каждая встреча позволяет набросить на себя очередную простыню.
Иногда такой простынёй может стать даже привычка. Например, употребление алкоголя постепенно превращается в целую идентичность: «Я человек, который любит выпить». Хотя, конечно, зависимость возникает не ради приобретения идентичности.
Или татуировки. А вдруг иногда человек буквально пытается нарисовать себя на собственной коже? Причём изображение, которое в двадцать лет казалось точным выражением себя, в сорок может восприниматься совершенно иначе.
Разумеется, ни татуировки, ни привычки, ни смена увлечений сами по себе ничего не говорят о человеке-привидении.
Меня интересует другое.
Что происходит, когда очередная простыня исчезает?
Виктор Цой работал кочегаром в ленинградской «Камчатке». Такая работа оставляла время для музыки.
А у меня был сотрудник, тоже музыкант, который однажды решил уйти из рекламного производства на конвейер.
У нас каждый день приходилось придумывать новые решения. Он объяснял: «На работе я весь день думаю. Прихожу домой — а для собственной музыки уже не осталось ни сил, ни идей».
Ему хотелось зарабатывать на жизнь повторяющейся работой, а творческую энергию сохранять для своих песен.
Получается, внешне однообразная работа может освобождать пространство для насыщенной внутренней жизни.
Но представим другого человека.
Он приходит на производство, где изо дня в день нужно выполнять одни и те же операции. Нельзя отвлечься на телефон, посмотреть короткие видео, подхватить новое впечатление.
Нужно просто работать.
Снова и снова.
И это оказывается невыносимым.
Причин может быть множество. Но меня интересует одна гипотеза.
А что, если для одного человека монотонность освобождает место для собственной жизни, а другого лишает возможности постоянно примерять что-то новое?
Нечего на себя нацепить. Некем стать.
И вместо свободы он обнаруживает звенящую тишиной пустоту.
Конечно, отношение к монотонной работе ничего не доказывает об устройстве личности. Это лишь мысленный эксперимент.
Вопрос не в количестве ролей и не в том, как часто человек их меняет.
Вопрос в том, может ли он продолжать ощущать себя собой, когда очередная роль исчезает.
Ведь одно дело — снять с человека одежду.
И совсем другое — снять простыню с привидения.
