Нарциссизм: от унижения к грандиозности

Несколько месяцев назад мне в ленте попался пост с довольно характерной нейросетевой картинкой. Измождённая женщина с огромными тёмными кругами под глазами стоит у двери подъезда и смотрит на приклеенный к ней список должников по квартплате.

Под картинкой шёл длинный рекламный текст.

Я знаю, как такие тексты устроены, зачем их пишут и куда они в конце концов должны привести читателя. Поэтому обычно я на них внимания не обращаю. Но тут почему-то решил прочитать.

И тут случилась забавная синхрония. В это время я как раз читал Невилла Симингтона — «Нарциссизм. Новая теория».

Причём Симингтон читался довольно легко. Его книга выросла из лекций, поэтому написана живым языком, с примерами, и во многих местах оказалась для меня понятнее того, что до этого я читал о нарциссизме у Нэнси Мак-Вильямс.

Но понятный язык ещё не означает, что всё сразу укладывается в голове. Читая Симингтона, я довольно сильно перестроил собственное представление о нарциссизме.

До этого оно во многом оставалось бытовым: нарцисс — это человек, которому постоянно нужно подтверждать собственную значимость извне, которым нужно восхищаться, который, грубо говоря, слишком долго смотрит на себя в зеркало.

А у Симингтона постепенно начинала открываться гораздо более сложная конструкция. Нарциссизм оказывался связан не только с самооценкой, грандиозностью или потребностью в восхищении, но и с тем, как человек вообще воспринимает реальность, других людей и самого себя.

Какие-то вещи я понимал сразу. Над какими-то приходилось походить и подумать. Особенно долго у меня не складывалось в голове то, что Симингтон называет нарциссическим решением.

И вот в тот момент мне попадается эта реклама.

Сначала я просто прочитал её и усмехнулся. История была почти карикатурной: женщина с долгами, безработный муж, чудесный способ заработка, машина, шуба, закрытая ипотека, платные курсы для ребёнка, восхищённые соседи. Всё, что обычно полагается истории про «успешный успех».

Но потом я начал к ней возвращаться.

Сначала заметил один нарциссический мотив. Потом второй. Потом третий. Возвращался к Симингтону, снова думал об этом тексте, замечал похожие конструкции в других ситуациях — и рекламная история постепенно стала раскрываться совсем иначе.

В какой-то момент я понял, что передо мной почти лабораторный препарат.

Не потому, что его автор сознательно писал текст «про нарциссизм». Скорее наоборот. Именно поэтому он и интересен. Здесь в концентрированном виде собрана довольно узнаваемая современная фантазия о хорошей жизни: что считать успехом, чего стыдиться, чем гордиться, как выглядеть в глазах других, что делать с унижением, как обращаться с близкими и по каким признакам понимать, что наконец-то «всё получилось».

А если положить эту фантазию под микроскоп, оказывается, что очень многое в ней держится на нарциссической логике.

Поэтому дальше я хочу сделать вещь довольно эгоистичную: использовать этот рекламный текст как учебное пособие прежде всего для самого себя. Попробовать на одном конкретном примере превратить то, что я прочитал у Симингтона, из знания в понимание.

Не диагностировать выдуманную Ольгу. Не ставить диагноз автору рекламы. А идти по тексту от начала до конца и смотреть: что здесь происходит? Где появляется нарциссическая уязвимость? Где — нарциссическое решение? Что происходит с другими людьми? С желаниями? С образом успеха? И почему вся эта конструкция кажется настолько знакомой.

Поэтому сначала предлагаю прочитать сам рекламный текст целиком. А потом вернёмся к первой строчке и начнём медленно разбирать его по кусочкам.

Прекрасная история.

Если только не начать её читать. По-настоящему.

Но прежде чем начнём, одна вещь.

Ольги не существует, как не существует её мужа Виктора и её сына Артёма.

Перед нами персонажи рекламной истории. Мы не знаем, какими были бы их характеры, мотивы и отношения, если бы они действительно существовали.

Поэтому дальше я буду разбирать не Ольгу как человека, а то, как она сконструирована текстом.

То же самое касается Виктора, Артёма и остальных. Здесь важно не то, «какие они на самом деле», а зачем текст делает их именно такими и какую роль каждый из них выполняет в этой истории.

И вот теперь можно начинать.

Фамилия третьей строчкой

До этого дня долг у Ольги уже был. Она не могла о нём не знать: квартплата не возникает внезапно в тот момент, когда управляющая компания печатает список. Эти 9274 рубля существовали и вчера, и неделю назад.

Но существовали как-то иначе.

Пока долг находился в квитанции, в приложении банка, в её голове, он оставался почти бесплотным. Набором цифр. Мыслью, которую можно отложить. Неприятностью, которой можно не заниматься сегодня.

Воду ей не отключили. Судебный пристав не пришёл. Из квартиры не выселяют. Ничего нового с долгом вообще не произошло.

Кроме одного.

Он сменил место.

Теперь эти же самые цифры находятся не у Ольги в голове, а на двери подъезда. И вдруг долг получает тело: бумагу, тонер, третью строчку, фамилию, глаза восьмидесяти пяти квартир.

Поразительно, но до этой минуты Ольга как будто ещё могла не замечать собственную жизнь. Долг был — и одновременно его почти не было. А потом его увидели другие, и он мгновенно стал реальностью.

Не потому, что изменились 9274 рубля.

Появился зритель.

Долг материализуется не тогда, когда появляется сумма. Сумма была давно. Он материализуется тогда, когда у него появляется публика.

Пока о долге знала только Ольга, это была проблема. Когда о нём узнал подъезд, он стал приговором её образу себя.

В подъезде восемьдесят пять квартир. Увидела учительница Наталья Сергеевна. Увидела пенсионерка Лидия Петровна. Увидел таксист Гена. Все знают.

Ольга стоит возле двери пять минут и смотрит на свою фамилию. С самой задолженностью по-прежнему ничего не произошло. Катастрофа случилась в другом месте.

Теперь другие люди знают, что Ольга должна деньги.

Не «у нашей семьи финансовая проблема», а:

«Как теперь я выгляжу в глазах других?»

Вот здесь уже можно говорить о нарциссическом уязвлении. Не потому, что Ольга стоит перед зеркалом и восхищается собой. А потому, что вдруг разрушается отражение.

Вчера она была Ольгой Кузнецовой. Сегодня она — Кузнецова О. С., должница, 9274 ₽. И весь подъезд это видел.

Для нарциссической уязвимости мало события. Ей нужен свидетель.

Лен, ну а что?

А дальше текст внезапно совершает почти гениальную ошибку.

Лен. Не Оль.

Я почти уверен, что это обычная копирайтерская ошибка. Возможно, в предыдущей версии рекламного рассказа героиню звали Леной. Возможно, автор собирал текст из нескольких заготовок. Возможно, просто описался.

А может быть, у Виктора есть Лена. Кто знает? Мне вообще всё равно.

Гораздо интереснее другое. Женщина пять минут стоит перед дверью, потому что восемьдесят пять квартир увидели её фамилию. А потом приходит домой, собственный муж называет её чужим именем, и она вообще не реагирует.

Потому что в своей нарциссической уязвимости она вообще перестала замечать всё вокруг.

Но в ответе Виктора есть ещё кое-что. И вот здесь нам впервые понадобится Невилл Симингтон.

«Найду работу — заплатим»

В книге «Нарциссизм. Новая теория» есть короткая глава с очень хорошим названием: «Отчаяние от иллюзорных образов и решений».

В ней Симингтон приводит историю молодого человека, который находился в тяжёлом состоянии и утешал себя примерно такой мыслью: я уже на дне — значит, дальше может быть только лучше.

Его аналитик ответил:

«А может стать ещё хуже».

На первый взгляд — психоаналитик года. Человеку плохо, а специалист вместо «всё наладится» сообщает: дружище, не расслабляйся, возможно, мы ещё даже дна не видели.

Но смысл здесь совсем другой. Аналитик не знает, станет ли хуже. Он вообще не предсказывает будущее. Он отнимает гарантию.

Молодой человек не знал, что достиг дна. Он решил, что достиг дна. Он не знал, что дальше начнётся подъём. Он просто уже написал себе продолжение истории.

Реальность говорит: «Мы не знаем, что будет дальше».

А человек отвечает:

«Нет. Я уже знаю сюжет».

Падение. Дно. Отталкивание. Взлёт. Готово.

Симингтон связывает такие иллюзорные образы и решения с нарциссической ситуацией. И Виктор делает что-то очень похожее.

Сейчас тяжёлый период. Потом найдётся работа. Потом мы заплатим.

Будущее уже написано.

Мир — зебра. Сейчас чёрная полоса, значит, где-то впереди уже обязана лежать белая.

И это чрезвычайно удобная конструкция, потому что пока существует формула «найду работу — заплатим», Виктору не нужно встречаться с куда более неприятными вопросами.

Почему он третий раз за пять лет остаётся без работы? Что он конкретно сделал сегодня, чтобы найти новую? Может быть, стоит брать частные заказы, размещать объявления, звонить знакомым, искать временную работу, менять способ поиска?

Всё это допускает одну крайне неприятную возможность:

работа сама собой может и не найтись.

Гораздо удобнее готовая картинка: сейчас тяжело → потом станет легче → работа найдётся → долг закроем.

Реальность пока ничего такого не обещала. Но внутри этой конструкции будущее уже написано.

И здесь полезно отойти от бытового представления о нарциссизме как о человеке, который любит себя и подолгу разглядывает отражение.

Нарциссизм — это ситуация, когда человек в каком-то смысле смотрит не на мир, а на собственную картинку мира.

У Виктора картинка мира очень удобная. Всё как-нибудь устроится.

А пока можно вернуться к танкам.

Виктор в семейных трусах

Теперь посмотрим на него внимательнее.

Виктору сорок семь. Он слесарь. Третий раз за пять лет без работы. Сидит в семейных трусах. Играет в танки. «Ищет» работу — обязательно в кавычках. Позже выяснится, что за все месяцы чудесного преображения жены он работу так и не найдёт.

Это важно не потому, что безработица делает человека плохим. И не потому, что с профессией слесаря что-то не то. Хороший слесарь — прекрасная профессия.

Просто Виктор написан так, чтобы читатель почти сразу понял:

этот человек ничего не может.

Текст не даёт ему ни одного шанса стать человеком. Почему он третий раз теряет работу? Что с ним происходит? Есть ли у него реальные проблемы? Как он сам переживает происходящее? Что происходит между ним и Ольгой?

Тексту плевать.

Виктор нужен как часть конструкции. Пока он остаётся беспомощным, грандиозность Ольги на его фоне только растёт.

И здесь возникает простой вопрос, который позже станет ещё интереснее. Если найденная Ольгой схема действительно настолько хорошо работает — почему она ни разу не предлагает её Виктору? Почему не говорит: «Вить, смотри. У меня получилось. Давай попробуем вдвоём»?

С точки зрения семейного бюджета это было бы совершенно логично.

Но тогда Виктор начал бы действовать. А тексту это не нужно.

Второй субъект здесь только мешает.

Пока оставим эту мысль. Мы к ней ещё вернёмся.

А ещё у Ольги есть сын

В этой квартире есть ещё один человек. Артём. Пятый класс. Отличник. Делает уроки, пока отец играет в танки. Ходит на бесплатное самбо при школе.

И это почти всё, что текст считает нужным нам о нём сообщить.

Что любит Артём? Легко ли ему даётся учёба? Сам он хочет быть отличником — или пятёрки нужны кому-то ещё? Нравится ему самбо? Почему именно самбо?

Тексту плевать.

Зато нам сразу сообщают две вещи: он отличник, секция бесплатная.

И здесь Артём начинает подозрительно напоминать не ребёнка, а ещё одну характеристику Ольги.

У неё плохо с деньгами. Муж без работы. Сама она девятый год работает кладовщицей.

Но сын — отличник.

Очень выгодная характеристика семьи. И ещё один повод внимательнее посмотреть на нарциссизм Ольги.

Конечно, мы не знаем, заставляет ли Ольга Артёма учиться на одни пятёрки. Текст этого не сообщает. Но в нарциссической системе ребёнок очень легко становится продолжением родителя. Не отдельным человеком, а местом, где родитель может осуществить что-то, чего не получилось осуществить в собственной жизни.

Не я добился — мой сын добился. Не я соответствую образу успешного человека — но посмотрите, какой у меня ребёнок.

И тогда школьный дневник становится ещё одним зеркалом. Пятёрка стоит у Артёма. А отражается в ней Ольга.

Поэтому слово «отличник» здесь может быть гораздо важнее самого Артёма. Отличник — это не рассказ о мальчике. Это знак качества семьи.

И ещё зачем-то автор отдельно уточняет: самбо бесплатное.

Запомним это слово. Оно ещё вернётся.

А потом появляется чудо

В ту ночь Ольга находит способ заработка, в котором почти исчезает сопротивление реальности.

Никаких лет учёбы, новой профессии, вложений, долгого роста.

Короткие ролики. Партнёрская ссылка. Час в день. А дальше алгоритмы работают сами.

И здесь Симингтон подсовывает нам почти готовую метафору.

Поляну Кассия.

Поляна Кассия

Ключом к дальнейшему разбору будет миф о Кассии, который Невилл Симингтон приводит в книге «Нарциссизм. Новая теория».

Я буду возвращаться к нему ещё не раз, и без понимания этого мифа часть дальнейшего текста просто не сложится.

Поэтому, прежде чем продолжать, предлагаю с ним познакомиться.

Миф о Кассии

Кассий однажды оказывается далеко от человеческого жилья и теряет дорогу. Он долго блуждает и начинает думать, что может погибнуть, пока наконец не выходит на прекрасную поляну.

Там растут плодовые деревья, есть вода и всё необходимое для жизни. Кассий остаётся.

Вскоре обнаруживается ещё более удивительное свойство этого места. Стоит ему чего-нибудь пожелать, как появляется нимфа и даёт ему желаемое. Он хочет женщину — получает женщину. Хочет музыки — появляется музыкант. Хочет услышать историю — приходит рассказчик. Нужна еда — будет еда.

Поляну не нужно возделывать. Не нужно договариваться с другими людьми. Не нужно ждать. Желание возникает — и практически сразу получает ответ.

Так проходит примерно год.

Сначала Кассий счастлив, но постепенно начинает чувствовать неясную неудовлетворённость. Ему становится одиноко. Всё его окружает, всё готово исполнять желания — а другого человека рядом всё-таки нет.

Тогда он решает покинуть поляну и отправиться на поиски людей.

Через некоторое время Кассий выходит к реке. На другом берегу он замечает женщину по имени Мириам.

Её жизнь выглядит совсем иначе.

Мириам живёт в саду, который создала сама. Она провела каналы для воды, выращивает растения и зерно, делает хлеб, построила жилище, изготовила музыкальный инструмент, пишет книгу. Всё, что окружает её, требует труда, времени и заботы.

Кассий хочет быть с ней.

Мириам тоже готова принять его. Но она говорит, что совместная жизнь будет означать совсем другое существование. Им придётся работать. Заботиться о саде. Делить обязанности. Она хочет ребёнка, и о ребёнке тоже придётся заботиться.

Есть ещё одно условие.

Чтобы попасть к Мириам, Кассий должен переправиться через реку. После переправы лодка будет уничтожена. Вернуться на поляну уже нельзя.

Кассий колеблется.

И именно в этот момент снова появляется нимфа.

Она напоминает ему о поляне, где ему никогда не приходилось ни ждать, ни трудиться ради исполнения желания. Более того, зачем ему вообще Мириам со всеми её требованиями, отдельными желаниями и условиями?

Если ему нужна женщина — достаточно назвать имя.

Кассий думает о Мириам, но произносит другое, похожее имя — Мэриан.

И перед ним появляется прекрасная женщина.

Мэриан похожа на то, чего он хотел от Мириам, с одним существенным отличием: она создана именно для Кассия. У неё нет той отдельной жизни, которая была у женщины на другом берегу. Не нужно переправляться через реку, отказываться от поляны или принимать необратимое решение.

Кассий остаётся с Мэриан.

Так проходит ещё около года.

А потом Мэриан исчезает.

И Кассий снова вспоминает Мириам.

Он идёт к реке, надеясь, что она всё ещё там и всё ещё ждёт его. Но за прошедшее время жизнь Мириам не остановилась.

Она сообщает Кассию, что уже встретила другого мужчину. У них родился ребёнок. Теперь у неё своя семья.

Кассий ей больше не нужен.

Он возвращается на поляну.

Но теперь поляна уже не способна стать прежней. Кассий знает, что существовал другой берег. Что была возможность другой жизни. И что он от неё отказался.

В конце истории Кассий бросается в колодец и погибает.

Вот теперь эта история становится намного неприятнее.

Поляна Кассия — это место, где между желанием и его исполнением почти исчезает сопротивление. Мир не обладает собственной волей. Он подстраивается.

Мириам устроена наоборот. У неё есть собственная жизнь. Чтобы быть с ней, Кассию пришлось бы признать существование другого человека, отказаться от части собственных возможностей, трудиться и — самое неприятное — сделать выбор, который что-то закрывает навсегда.

А Мэриан позволяет получить образ Мириам без самой Мириам.

Мэриан — не другой человек. Это другой, созданный по мерке желания Кассия.

И вот теперь снова посмотрим на Ольгу.

Ей тоже предлагают поляну. Не нужно получать новую профессию, несколько лет чему-то учиться, создавать собственный продукт, искать клиентов, вкладываться. Не нужно даже снимать себя.

Готовый короткий ролик. Партнёрская ссылка. Три соцсети. Час в день. Алгоритмы работают сами.

Кто-то переходит. Кто-то покупает. Процент капает.

Не жизнь.

Поляна.

Нимфа XXI века больше не выходит из леса.

Она пилит короткий контент.

А где здесь Мириам?

Мириам — это реальность, в которой нужно чему-то учиться, пробовать, ошибаться, становиться специалистом, вкладываться в то, что делаешь, терпеть неопределённость и не знать заранее, получится или нет.

Может быть, менять профессию. Может быть, несколько лет строить что-то, что только потом начнёт приносить деньги. Может быть — страшно сказать — заинтересоваться самим делом.

Но это неудобная жизнь.

У неё нет кнопки «получить».

Кто-то покупает

Отдельно мне нравится эта фраза.

Посмотрите, как здесь устроен другой человек.

Его нет.

Есть кто-то.

Не человек с потребностями. Не покупатель, которому что-то нужно. Не клиент, решающий свою задачу. Просто элемент механизма: кто-то перешёл, кто-то купил, деньги возникли.

Другой человек исчезает из отношений и превращается в функцию возникновения суммы на карте.

И это происходит в тексте постоянно. Виктор — функция. Покупатели — функция. Соседи — функция. Другие должники — функция. Артём тоже существует ровно настолько, насколько нужен истории Ольги.

Другие люди здесь удивительно быстро перестают быть другими.

Меняется не жизнь. Меняется комплектация

А дальше деньги начинают материализоваться.

Ольга закрывает коммунальный долг, а затем досрочно закрывает свою половину ипотеки.

Именно свою.

Викторову часть она не трогает. Более того, он вообще не знает, что у неё появились такие деньги.

Ипотека у них общая. Долг до этого тоже был общим. Но как только появляется возможность выбраться, Ольга вытаскивает из этой истории уже не семью — только себя.

Потом она покупает шубу, меняет окна, появляется машина.

И вот здесь становится заметна довольно странная вещь. Мы вообще почти ничего не знаем о том, чего хочет сама Ольга.

Любит она свою работу? Хочет другую профессию? Любит Виктора? Хочет продолжать этот брак? Нравится ей Челябинск? Хочет она путешествовать, учиться, читать, рисовать, танцевать? Есть вообще что-нибудь, чем ей интересно заниматься?

Тексту плевать.

Зато мы прекрасно знаем: шуба — 24 тысячи, окна, ипотека, Creta, деньги.

То есть вопрос «Чего я хочу?» незаметно заменяется другим:

«Как выглядит человек, у которого всё хорошо?»

А дальше нужно собрать комплект: машина, шуба, ремонт, погашенная своя половина ипотеки, правильное образование ребёнка, возможность потратить огромную по прежним меркам сумму одним прикладыванием карты к терминалу.

Получается не развитие личности.

Просто меняются декорации.

Меняется не жизнь Ольги. Меняется её комплектация.

Муж тот же. Брак тот же. Работа, судя по всему, та же. Способ разговаривать друг с другом тот же.

Только машина теперь лучше.

Ей мало перестать быть должницей

Но самое красивое начинается в финале.

Если бы Ольга просто заработала 9274 рубля и закрыла долг, сюжет был бы слишком маленьким.

Ей мало перестать быть должницей.

Ей нужно стать мифом.

Весной весь подъезд видит: «Кузнецова О. С. — 9274 ₽».

Осенью она приходит в управляющую компанию и платит за всех. Причём анонимно.

И это важно.

Потому что потом появляется чат.

Ольга читает. Молчит.

И знает:

это я.

Какая прекрасная симметрия.

Весной домовой взгляд сказал ей: «Ты не можешь заплатить даже за себя».

Осенью тот же самый взгляд говорит: «Такое мог сделать только кто-то совсем другого масштаба».

И она получает возможность примерить на себя все эти фигуры, не разрушая фантазию собственным появлением.

Депутат. Бизнесмен. Таинственный благодетель.

Уже не Ольга Кузнецова из двушки с долгом.

Что-то гораздо большее.

Сначала зеркало унижало. Теперь зеркало восхищается.

Но зеркало никуда не делось.

История не предлагает Ольге освободиться от чужого взгляда. Никто не говорит ей: «Да плевать, что там подумали восемьдесят пять квартир».

Нет.

Ей предлагают гораздо более приятное решение:

сделай так, чтобы они смотрели иначе.

Рану от чужого взгляда здесь лечат не освобождением от чужого взгляда, а превращением его из стыдящего в восхищённый.

Не выйти из зеркала.

А добиться, чтобы отражение наконец стало красивым.

Помните бесплатное самбо?

А теперь снова появляется Артём.

Тот самый отличник. Тот самый мальчик с бесплатным самбо при школе.

Только теперь Ольга богата, и Артём ходит на платные курсы английского.

И мне здесь ужасно нравится именно слово «платные».

Почему английский? Артём его любит? Он попросил? Он хочет поступать куда-то, где нужен язык? Может быть, вообще терпеть его не может? Почему не китайский? Почему не программирование? Почему не музыкальная школа? Почему не дополнительные занятия тем же самбо, если оно ему действительно нравится?

Тексту плевать.

Главное другое.

Раньше — бесплатное. Теперь — платное.

Мы так и не узнаем, чего хочет Артём. Зато узнаем, сколько теперь его развитие стоит Ольге.

Изменился ли ребёнок?

Неизвестно.

Изменился ценник.

Бесплатное само по себе не хуже платного. Платное само по себе не лучше бесплатного. Но внутри этой истории денежная стоимость почему-то становится знаком движения вверх.

Раньше мать не могла заплатить.

Теперь может.

И этого достаточно.

Доесть донора

И только теперь текст снова возвращает нам Виктора.

У Ольги уже есть деньги, машина, платный английский для сына. Своя половина ипотеки закрыта. Есть жизнь, внешне совершенно не похожая на ту, которая была в начале.

И Виктор иногда спрашивает: «Откуда деньги?»

Ольга отвечает: «Премии большие на работе».

И наливает ему борщ.

Вот здесь у меня окончательно возникает вампирская ассоциация.

Есть в вампирских историях довольно неприятный образ: человека не обязательно убивать. Иногда его выгоднее держать рядом как донора. Убить — расточительно. Пока донор жив, с него можно кормиться снова и снова.

И Виктор начинает напоминать мне именно такого персонажа.

Не потому, конечно, что Ольга буквально пьёт его кровь.

Она питается разницей между ними.

Он не знает. Она знает. Он иногда что-то подозревает. Она успокаивает его очередной версией реальности и наливает борщ.

Мне особенно нравится борщ, потому что картина получается почти законченной. Виктор накормлен. Виктор успокоен. Виктор остаётся там, где был. А Ольга сохраняет то, чего у него нет: тайну, деньги, знание, контроль.

И теперь становится ещё интереснее прежний вопрос. Почему она не рассказала ему о способе заработка? Если это действительно работает настолько хорошо, почему не посадила рядом? Почему не дала пять роликов сделать ему? Десять? Двадцать?

Семейный доход вырос бы ещё быстрее.

Но тогда возник бы риск.

Виктор перестал бы быть Виктором из этой истории. Он мог бы заработать. Ожить. Получить собственную компетентность. Собственную автономию.

Донор начал бы вставать с кушетки.

А вампиру это зачем?

Иногда нарциссической системе нужен не поклонник. Ей нужен тот, кто должен оставаться слабым. Не потому, что слабость другого сама по себе приятна, а потому, что на этой разнице так удобно измерять собственную величину.

Ты должен оставаться маленьким, чтобы рядом с тобой я мог чувствовать себя большим.

И тогда борщ перестаёт быть случайной бытовой деталью. Это почти идеальная финальная картинка их брака.

Виктор ест Ольгин борщ.
Ольга ест Виктора.

И всё это продаёт ссылка

Я почти восхищаюсь этим текстом.

Потому что снаружи он продаёт довольно скучную вещь: какие-то партнёрские ролики, какие-то алгоритмы, какие-то ссылки.

Но внутри находится совершенно другой продукт.

Текст продаёт человеку фантазию о самом себе.

Ты сейчас маленький — но можешь стать большим. Сейчас на тебя смотрят сверху — но скоро ты будешь смотреть сверху. Сейчас ты зависишь от обстоятельств — скоро обстоятельства будут работать на тебя. Сейчас ты не можешь заплатить за себя — скоро заплатишь за всех.

И самое главное — тебе не придётся для этого становиться другим человеком.

Не придётся всерьёз разбираться с собой, с браком, с желаниями, с профессией, с ребёнком, с жизнью.

Просто переходи по ссылке.

Троянский конь

И вот здесь для этого текста отлично работает образ троянского коня.

Снаружи — предложение заработать. Но вместе с ним внутрь заезжает гораздо более объёмная инструкция: что считать успехом, что считать поражением, что считать хорошим материнством, как измерять собственную ценность, что делать с унижением, как относиться к другому, какие вещи должны доказывать, что жизнь удалась.

Никто не пишет большими буквами:

НЕ СЛУШАЙ СВОИ ЖЕЛАНИЯ.

Это было бы слишком тупо.

Вместо этого нам просто показывают мир, в котором желания вообще никого не интересуют.

И это важнее.

Потому что одна из самых сильных вещей, которые может сделать культура, — не запретить человеку задавать вопрос.

А сделать так, чтобы вопрос перестал приходить ему в голову.

Эпидемия?

Когда Нэнси Мак-Вильямс пишет о нарциссической проблематике современной культуры, здесь важно не свалиться в популярную чушь: «Сегодня все нарциссы».

Нарциссическое расстройство личности — диагноз, и было бы глупо раздавать его направо и налево.

Но нарциссические способы регулировать самооценку вполне могут становиться частью культурной нормы. И социальные сети создали для некоторых из них удивительно удобную инфраструктуру.

Хочешь отражение? Профиль.

Хочешь знать, сколько человек посмотрели? Счётчик.

Хочешь измерить одобрение? Лайки.

Хочешь сравнить свою жизнь с чужой? Лента бесконечна.

Хочешь собрать идеальную версию себя? Удаляй неудачные фотографии, обрезай кадр, выбирай правильный ракурс, показывай нужное.

Социальные сети не изобрели нарциссизм.

Они просто построили для некоторых его механизмов чрезвычайно удобную инфраструктуру.

У Нарцисса было озеро.

У нас — лайки, количество подписчиков и просмотров.

Копирайтер как сейсмограф

Поговорим про автора текста.

Я не думаю, что он сознательно распространяет нарциссизм. Скорее всего, ничего подобного у него вообще в голове нет. Он просто знает, что работает.

Нужно найти боль, усилить её, дать герою решение, показать быстрый результат, обвесить этот результат узнаваемыми символами успеха и закончить:

«Выбор за вами».

Копирайтер считывает то, что уже существует в культуре.

Как сейсмограф.

Сейсмограф не создаёт землетрясение. Он просто хорошо чувствует колебания.

Но здесь возникает проблема.

Потому что копирайтер не только считывает аудиторию.

Он её дописывает.

Он берёт готовые фантазии из воздуха — и возвращает их туда же в концентрированном виде.

Потом этот текст читают тысячи человек. Потом другой копирайтер пишет похожую историю. Потом ещё один.

Машина. Деньги. Успех. Быстро. Не сомневайся. Ты достоин большего. Другие не понимают тебя. Не слушай. Действуй.

И однажды становится трудно понять, где культура отражается в тексте, а где текст уже начал формировать культуру.

«Страна смеха»

Когда я об этом думал, мне вспомнился роман Джонатана Кэрролла «Страна смеха».

Там нам рассказывают историю писателя, персонажи книг которого буквально оживают в реальном мире.

Мне нравится эта метафора.

Конечно, рекламный пост не материализует Ольгу Кузнецову на улице Чичерина.

Но реклама и соцсети делают кое-что опасное.

Они снова и снова рассказывают нам: вот так выглядит нормальная жизнь. Вот так выглядит успех. Вот так должен реагировать человек. Вот этого нужно хотеть.

И человек невольно начинает копировать этот образ.

Копирайтер думает, что описывает существующую аудиторию. А через некоторое время аудитория начинает становиться похожей на его описание.

Не потому, что один пост обладает какой-то магической силой.

А потому, что таких текстов миллионы.

Огромная поляна

И здесь я снова возвращаюсь к Кассию.

Настоящая опасность состоит в том, что мы постепенно строим поляну размером с целую культуру.

Хочешь внимания — получи. Хочешь подтверждения собственной правоты — алгоритм найдёт людей, которые думают так же. Хочешь почувствовать себя успешным — вот символ успеха. Хочешь новую идентичность — курс начинается в понедельник. Хочешь объяснение собственной боли — человек в ролике на сорок секунд уже знает, что с тобой произошло в детстве. Хочешь другую жизнь — час в день, без вложений, алгоритмы всё сделают сами.

И всё меньше остаётся Мириам.

Той самой реальности, которая говорит: нет. Придётся ждать. Придётся работать. Придётся сомневаться.

Другой человек не обязан быть таким, каким ты его придумал. Твой ребёнок может захотеть не то, чего хочешь ты. Твой муж может оказаться отдельным человеком, а не функцией твоего самоощущения. Твоя жена — тоже.

Ты можешь ошибаться.

Жизнь может не компенсировать страдания.

После дна не обязательно сразу начинается подъём.

И даже если у тебя появилась новая машина — возможно, твоя жизнь вообще не изменилась.

И главная опасность этой поляны состоит в том, что мы перестаём замечать, что живём на ней.

Что с этим делать

Я не думаю, что ответ — удалить все соцсети, выбросить телефон и уйти жить в лес. Поляна Кассия и там нас найдёт.

Она вообще находится не в телефоне.

Она находится в способе смотреть.

Наверное, остаётся какая-то психическая гигиена. Периодически останавливаться и задавать себе неприятные вопросы.

Не «Я успешен?», а «Мне нравится моя жизнь?»

Не «Могу я это себе позволить?», а «Мне это вообще нужно?»

Не «Что обо мне подумают?», а «Что происходит между мной и этим человеком?»

Не «Как быстрее получить желаемое?», а «Это вообще моё желание?»

И здесь я в очередной раз повторю своё определение нарциссизма. Оно мне нравится своей доступностью.

Нарциссизм начинается в тот момент, когда человек перестаёт смотреть на мир и начинает смотреть на собственную картинку мира.

А потом забывает, что это картинка.

Наверное, одна из немногих доступных нам форм гигиены — время от времени проверять, не начали ли мы принимать её за сам мир.

Потому что тексты иногда действительно оживают.

Не так буквально, как у Джонатана Кэрролла, но при этом незаметно.

Возможно, поэтому опаснее.

Мы долго рассказываем друг другу, каким должен быть человек. А потом однажды обнаруживаем, что сами начали таким становиться.