Дисклеймер
Этот текст — разбор сказки Г. Х. Андерсена «Красные башмачки». Если вы её не читали, лучше сначала прочитать саму сказку в переводе Анны и Петра Ганзен: дальше я свободно обсуждаю сюжет, ключевые сцены и финал.
С момента, когда я впервые внимательно прочитал «Красные башмачки», прошло уже несколько месяцев. За это время я несколько раз возвращался к сказке, прокручивал отдельные сцены, пытался понять, что именно меня в ней зацепило и зачем вообще писать ещё один разбор текста, который до меня разбирали, вероятно, сотни раз.
Можно в очередной раз написать про тщеславие Карен, грех, наказание и раскаяние. Можно пройтись по христианской символике. Можно поискать архетипические образы, поговорить о Персоне, инициации, сакральном пространстве. Всё это там действительно есть.
Но мне хотелось найти другой угол — не пересказать уже известные интерпретации только ради того, чтобы ещё раз собрать их в одном тексте. И постепенно я увидел в этой сказке две вещи, которые до этого для меня не были очевидны.
Первая — «Красные башмачки» можно читать почти как маленькое учебное пособие по нарциссической организации.
Не в бытовом смысле, где нарцисс — это человек, который любит собственное отражение, любуется собой и требует восхищения. Нарциссизм здесь оказывается гораздо шире. Андерсен показывает, как чувство собственной ценности может строиться через чужой взгляд, через внешние атрибуты, через сравнение себя с другими. Причём особенно интересно, что одна форма этого механизма в какой-то момент буквально уничтожается — вместе с красными башмачками и ногами Карен, — а сам механизм остаётся.
Меняется его форма. То, что сначала проявлялось через красоту, исключительность и желание быть замеченной, после катастрофы начинает проявляться через страдание, уязвимость и сравнение себя с другими. Внешний объект отсечён, внутренняя функция продолжает работать. И это, пожалуй, самое интересное место всей сказки.
Потому что нарциссизм вообще оказывается значительно менее очевидным, чем принято думать. Чем больше я его изучаю, тем чаще возвращаюсь к мысли:
всё наше бытие сшито из ниток нарциссизма.
Вторая вещь обнаружилась позже. Я начал смотреть не только на Карен, но и на тех, кто появляется рядом с ней в моменты перехода: странного старого солдата с рыжей бородой, ангела с мечом, палача, священника и его дом. А затем снова на того же ангела — но уже с зелёной ветвью.
То есть фигур здесь четыре. Просто одна из них появляется дважды и в разные моменты выполняет разные функции. И неожиданно эти фигуры начали складываться для меня в собирательный образ терапевта в аналитической работе.
Одна замечает и называет то, что уже существует. Другая устанавливает границу и не снимает её только потому, что человеку стало тяжело. Третья способна выдержать болезненное отсечение. Четвёртая создаёт пространство, в котором человек долго и без всяких чудес учится жить иначе. А потом вторая фигура возвращается — и теперь уже способна показать, что прежняя граница больше не нужна.
При этом никто из них не проходит путь за Карен. Они не исправляют её, не спасают, не превращают в другого человека одним сильным вмешательством. Каждый делает только свою часть работы. Остальное приходится делать ей самой.
И тогда «Красные башмачки» начинают выглядеть для меня не только как сказка о нарциссизме и не только как история инициации. В ней неожиданно проступает сама логика аналитического процесса.
Но для этого надо вернуться в самое начало.
Первые красные башмачки Карен вообще не красивые. Она бедная девочка, её мать умирает, и деревенская башмачница шьёт ей грубые красные башмачки из того, что было под рукой. И именно в этих башмачках Карен замечает богатая старая дама и забирает её к себе.
Только сама дама замечает не красные башмачки. Она замечает бедную сироту. А вот Карен понимает произошедшее иначе: она решает, что её заметили именно благодаря башмачкам.
Получается очень простая сцепка: я была в красных башмачках → меня увидели → меня выбрали → моя жизнь изменилась.
Сама старая дама позже эти башмачки сжигает. Для неё в них нет никакой особой ценности. Но предмет можно уничтожить значительно легче, чем смысл, который человек уже успел к нему присоединить.
Потом Карен видит принцессу. На неё смотрят люди. Она красивая, благополучная, принадлежит совсем другому миру. И на ней — прекрасные красные башмачки.
Здесь накладываются две сцены. Когда-то Карен решила: в красных башмачках меня заметили. Теперь она видит: девочка, на которую смотрят все, тоже в красных башмачках.
И башмачки постепенно становятся не просто красивой обувью, а атрибутом определённого образа.
Вот здесь уже можно вспомнить Юнга и Персону.
Персона здесь — образ красивой, успешной, заметной девушки, принадлежащей к тому социальному миру, в который Карен когда-то неожиданно попала. Красные башмачки становятся одним из атрибутов этого образа.
Карен получила новую жизнь извне раньше, чем успела внутренне ей соответствовать. У неё появился хороший дом, одежда, воспитание, образование, комфорт. И вместо того чтобы постепенно наполнить эту новую социальную позицию внутренним содержанием, она всё сильнее начинает удерживать её с помощью внешних признаков.
Здесь Персона встречается с нарциссизмом.
Персона отвечает на вопрос: какой я показываю себя миру? Нарциссическая регуляция — на другой: почему мне так важно, чтобы мир увидел меня именно такой?
И особенно хорошо это видно в церкви. Карен приходит на конфирмацию. Происходит событие, которое должно быть связано с внутренним переходом, с верой, взрослением, отношением человека к чему-то большему, чем он сам. Но Карен занята тем, как она выглядит, кто смотрит на башмачки и какое впечатление она производит.
Физически она находится внутри церкви. Психологически — снаружи.
И это несоответствие внешнего и внутреннего дальше проходит через всю сказку.
Но мне важно ещё другое. Андерсен не делает нарциссическую динамику исключительно проблемой Карен. Вокруг неё тоже существует мир постоянного сравнения. Люди замечают красные башмачки, обсуждают, сообщают старой даме.
Конечно, по одной этой сцене невозможно объявить всех окружающих нарциссами. Но сам механизм там легко увидеть: она поступила неправильно. Мы знаем, как правильно. Значит, на её фоне наша правильность становится заметнее.
Это очень знакомая логика. Ребёнок приносит из школы четвёрку и добавляет: «А у половины класса вообще тройки». Ему важно не просто получить хорошую оценку. Важно оказаться выше другого.
Позже Карен сама воспроизведёт ту же конструкцию. Пытаясь снова попасть в церковь, она будет сравнивать себя с теми, кто уже находится внутри: «я не хуже их».
То есть пока человек определяет собственную ценность через вертикальную шкалу — лучше, хуже, красивее, правильнее, достойнее, несчастнее — он всё равно остаётся внутри того же механизма сравнения.
А потом появляется солдат.
Старый, хромой, опирающийся на костыль, с длинной рыжей бородой. Он стоит у церкви и смотрит на башмачки Карен.
Мне не хочется автоматически делать из него дьявола. Интереснее другое: он первый, кто видит в башмачках не только внешний объект.
Для остальных они красивые, яркие, неприличные, неуместные. А солдат говорит: какие хорошие танцевальные башмачки.
Он как будто замечает функцию, которая до этого была скрыта. Причём ничего нового в Карен он не создаёт. Он не заставляет её любить башмачки, не заставляет выбирать их, не вкладывает в неё желание быть заметной. Всё это уже существует.
Он только касается того места, которое уже заряжено. И после этого башмачки начинают танцевать.
Вот здесь мне солдат напоминает первую функцию аналитика: увидеть то, что уже есть, и назвать.
Не придумать за клиента новое содержание, а заметить то, что уже действует. Иногда одного такого прикосновения оказывается достаточно, чтобы скрытая динамика стала видимой.
Карен хотела быть заметной. Теперь она становится настолько заметной, что остановить это невозможно. Хотела танцевать — теперь танцует даже тогда, когда больше не хочет.
Сначала: я ношу красные башмачки. Потом: красные башмачки несут меня.
И вот здесь уже вполне уместно говорить об автономном комплексе. Что-то начинается как моё собственное желание. Я его выбираю, повторяю, подкрепляю. А потом обнаруживаю, что больше не определяю, когда оно включается и когда заканчивается.
Мне уже не обязательно хотеть.
Меня несёт.
Карен пытается вернуться в церковь. И там появляется вторая помогающая фигура — ангел с мечом.
Он не утешает её, не снимает башмачки, не говорит: «Ну ладно, ты всё поняла, заходи». Он преграждает путь.
Мне здесь очень нравится одна мысль: понять, что тебе плохо, ещё не значит измениться.
И даже понять, что ты сделал что-то неправильное, ещё не значит понять, почему ты это сделал.
Карен хочет обратно. Но обратно уже нельзя. Некоторые процессы невозможно отменить простым возвращением в исходную точку.
И только потом она приходит к третьей фигуре — к палачу.
Именно приходит сама. Он не ищет её и не гонится за ней с топором. Карен сама стучит в его дом, исповедуется перед ним и просит отрубить ей ноги вместе с красными башмачками.
Палач способен сделать то, что психологически трудно вынести: отсечь. Не из злости, не из мести, не потому, что ему хочется наказать Карен. Это его функция.
И мне кажется, здесь есть довольно важная мысль о работе специалиста. Психологическая помощь не всегда заключается в том, чтобы успокаивать. Иногда нужно выдержать болезненное разделение — с человеком, отношениями, иллюзией, способом жить, образом себя, с тем, что долгое время казалось частью собственной личности.
Но и здесь есть важная граница. Палач не решает за Карен, что ей пора что-то отсечь. Она приходит сама.
Помогающая фигура не должна отбирать у человека авторство над собственным процессом.
Но дальше начинается самое интересное.
Ноги отрублены. Красных башмачков на Карен больше нет. Она больше не танцует. То есть внешнее проявление убрано.
Казалось бы, проблема решена.
Но ноги в красных башмачках продолжают танцевать уже отдельно от неё. Более того, начинают преграждать ей дорогу.
После ампутации Карен дважды пытается пойти в церковь.
Первый раз она думает: я уже достаточно пострадала, теперь пойду туда, пусть люди меня увидят.
Через неделю пытается снова. Теперь с другой мыслью: я достаточно страдала и боролась, а среди тех, кто сидит в церкви с высоко поднятой головой, наверняка есть люди ничем не лучше меня.
И снова перед ней танцуют её собственные ноги.
Вот здесь, мне кажется, Андерсен показывает одну из самых неприятных вещей во всей сказке. Можно убрать внешнее проявление, замазать, заклеить, зашить, отсечь. Можно отрубить ноги, танцующие в красных башмачках.
Но если внутренняя структура, которая породила это внешнее проявление, осталась прежней, отрубленные ноги всё равно продолжат танцевать. Просто теперь отдельно от тебя.
Палач смог сделать только первую часть работы. Всё остальное Карен придётся делать самой.
Причём здесь происходит ещё один очень интересный момент.
До ампутации нарциссизм Карен легко увидеть. Она хочет быть красивой, особенной, заметной. Ей нужны красные башмачки как атрибут образа, который должен быть подтверждён чужим взглядом.
Это грандиозная форма нарциссической регуляции.
А потом этот образ буквально уничтожается. Нет ног, нет башмачков, нет танца, нет прежней красивой Карен.
И можно было бы решить, что вместе с этим исчез и нарциссизм.
Но он не исчез.
Он просто поменял язык.
Раньше: посмотрите, какая я красивая и особенная.
Теперь: посмотрите, сколько я перенесла.
А потом: я не хуже них.
Грандиозная форма сменяется уязвимой. Сам механизм остаётся тем же: собственная ценность по-прежнему определяется через внешний взгляд. Только раньше для подтверждения нужна была красота, теперь нужно страдание.
И вот здесь бытовое представление о нарциссизме окончательно разваливается.
Можно отрубить павлиний хвост. Но павлин внутри от этого не исчезнет. Он просто перестанет требовать, чтобы все смотрели на его перья, и начнёт требовать, чтобы все увидели его рану.
Причём перед палачом Карен уже исповедуется в своём грехе. Она знает, что произошло что-то неправильное. И всё равно спустя совсем немного времени воспроизводит прежний механизм.
Отсюда для меня возникает ещё одна важная формулировка:
исповедаться в грехе и психологически понять собственный механизм — не одно и то же.
Можно понять поступок, признать вину, даже испытать сильнейшее страдание — и всё равно не увидеть ту внутреннюю структуру, из которой этот поступок вырос.
И вот здесь становится понятнее, зачем раньше был нужен ангел с мечом.
Он не пускает Карен обратно не потому, что ему нравится её мучить. Просто возвращаться ещё некому. Старая структура остаётся на месте.
И тогда ангел показывает вторую функцию аналитика: он выдерживает границу. Не снимает напряжение только потому, что человеку тяжело. Не объявляет работу завершённой после сильного катарсиса. Не говорит: «Ты всё понял, значит, теперь всё исправлено».
Иногда специалисту приходится выдерживать: нет. Пока ещё нет.
И вот здесь, мне кажется, особенно хорошо видна важность профессиональной устойчивости.
Нейтральность психолога не означает, что он ничего не чувствует. Он может злиться, жалеть, раздражаться, восхищаться, пугаться.
Вопрос не в наличии эмоций. Вопрос в том, начинает ли он использовать клиента, чтобы эти эмоции разрядить. Начинает ли спасать его только потому, что сам не выдерживает его боли. Начинает ли дружить с ним против его партнёра, родителей, начальника. Говорит ли то, что клиент хочет услышать. Снимает ли необходимое напряжение раньше времени.
В этом смысле палач и ангел с мечом — очень точные фигуры профессиональной устойчивости. Они делают то, что необходимо, и не превращают это в собственную драму.
Потом появляется четвёртая помогающая фигура — священник. Точнее, мне даже больше нравится говорить не о самом священнике, а о его доме.
Потому что после всех громких событий сказка вдруг становится почти скучной.
Там уже никто ничего с Карен не делает. Нет волшебства, топора, меча, бесконечного танца. Она просто живёт, работает, помогает, слушает, учится ходить на деревянных ногах, переносит ограничения.
И именно там, кажется, происходит основная работа.
Красные башмачки давали движение, которое невозможно остановить. Теперь каждый собственный шаг требует усилия.
И это очень похоже на реальное изменение. Большое событие способно что-то разрушить. Инсайт способен что-то показать. Катарсис способен что-то открыть. Но новую внутреннюю структуру приходится выращивать медленно.
Понимание не меняет человека мгновенно. Страдание не меняет человека мгновенно. Даже правильная интерпретация не меняет человека мгновенно.
После понимания начинается самая длинная часть: жить иначе, повторять, срываться, снова замечать, снова возвращаться и постепенно делать то, что раньше было невозможно.
Наверное, именно в этом смысле аналитик и нужен человеку надолго. Не чтобы прожить путь вместо него, а чтобы замечать, когда один и тот же механизм возвращается в новой одежде.
Иногда быть солдатом — увидеть и назвать.
Иногда ангелом с мечом — удержать границу.
Иногда палачом — выдержать болезненное разделение.
А иногда просто домом священника — местом, где человек может достаточно долго учиться жить иначе.
И только после этого снова появляется вторая фигура — тот же ангел. Но теперь уже без меча. В руках у него зелёная ветвь.
Можно решить, что первый ангел был злым, а второй стал добрым. Мне это объяснение не нравится.
Ангел вообще не обязан быть ни добрым, ни злым. Он посланник.
В первый раз нужна была граница — поэтому был меч. Теперь граница больше не нужна — появляется зелёная ветвь.
Возможно, ангел вообще не изменился.
Изменилась Карен.
И здесь появляется ещё одна функция аналитика, о которой легко забыть. Нужно уметь не только устанавливать границу, но и снять её. Увидеть, что человек изменился. Не удерживать его в позиции пациента дольше необходимого. Не продолжать искать прежнюю патологию только потому, что когда-то она действительно была.
И дальше происходит, наверное, самый красивый момент сказки.
Карен больше не идёт в церковь. Она остаётся дома.
Ангел касается зелёной ветвью потолка. Пространство начинает расширяться, стены расходятся.
И Андерсен оставляет странную неопределённость: то ли Карен каким-то образом оказалась в церкви, то ли церковь сама пришла к ней.
И тогда вся сказка вдруг собирается.
Когда-то Карен сама приходила в церковь. Физически она была внутри. Но всё её внимание оставалось снаружи — в чужих взглядах, красных башмачках, собственном образе.
Она была в церкви и одновременно не была там.
Теперь происходит наоборот. Карен физически уже не может прийти туда прежним способом. И церковь приходит к ней.
В начале она пыталась достичь внутреннего через внешнее: через правильную одежду, правильный образ, правильное место, правильный взгляд окружающих.
В конце внешнее расстояние перестаёт иметь значение.
Наверное, именно поэтому история Карен заканчивается не тогда, когда ей отрубают ноги. И даже не тогда, когда она признаёт свой грех.
Она заканчивается значительно позже.
Когда отпадает сама необходимость всё время предъявлять себя чужому взгляду. Когда исчезает постоянное сравнение. Когда больше не нужно доказывать: посмотрите, какая я красивая; посмотрите, как я страдала; посмотрите, я не хуже них.
И в этом смысле «Красные башмачки» для меня оказываются одновременно сказкой о нарциссизме и сказкой о терапии.
О том, что внешний симптом иногда можно убрать довольно быстро.
Можно отсечь. (Где-то сейчас оживился КПТ-терапевт.)
Но дальше всё равно остаётся то, что нельзя сделать топором: увидеть собственный механизм, перестать путать чужой взгляд со своей ценностью, выдержать невозможность мгновенного возвращения, научиться жить иначе и позволить другому человеку помогать тебе ровно настолько, чтобы он не начал жить твою жизнь вместо тебя.
Сначала Карен надевает красные башмачки. Потом красные башмачки несут Карен. Потом она отсекает их вместе с собственными ногами — а они продолжают танцевать.
А заканчивается всё только тогда, когда идти больше никуда не нужно.
