В воскресенье я написал о том, как мой сын в два с половиной года прослушал Song of Joy с альбома Ника Кейва Murder Ballads, дождался последних звуков и сказал:
— Понравилась песенка.
Шутка получилась хорошая. Но заодно эта история заставила меня вспомнить, с какого альбома Ник Кейв когда-то начался для меня самого.
Это был Skeleton Tree. И первая вещь на нём — Jesus Alone.
Я помню это ощущение очень хорошо. С первых секунд ты как будто проваливаешься в вязкую среду, из которой не хочется выходить.
На первом плане — голос Кейва. Он почти не поёт, скорее декламирует текст. Только иногда возникает:
With my voice I am calling you.
А вокруг этого голоса существует музыка, которую сложно назвать музыкой в обычном смысле.
Немного ударных. Какие-то шумы, которые меняют форму прямо внутри звука. Чуть-чуть клавишных. Струнные.
И вот именно струнные там особенно важны.
Они не играют запоминающуюся мелодию. Каждый музыкант берёт свою ноту внутри одного аккорда. Виолончели заполняют нижний регистр, скрипки — верхний. Вместе отдельные ноты собираются в плотный гармонический массив.
Но важнее даже не сам аккорд.
Важнее то, что с ним происходит.
Он появляется почти из ничего. Начинает расти. Уплотняется. Наливается звуком. Потом оседает. Исчезает.
Есть студийное видео Jesus Alone, и именно после него эта музыка для меня окончательно перестала быть просто записью.
Кейв сидит у рояля. Перед ним тетрадь с текстом.
Через стекло видна студийная комната. Струнные. Аппаратура. Люди, каждый из которых занят своей частью звука.
И Уоррен Эллис.
На концертах у него обычно в руках какой-нибудь инструмент. Скрипка, гитара.
Но здесь в какой-то момент в его руках нет ничего.
Он стоит спиной к камере.
Поднимает руки.
И вместе с его руками начинают подниматься струнные.
Он меняет положение кистей, скрючивает пальцы, чуть подаётся корпусом вперёд — и звук становится плотнее.
Потом резко опускает руки.
И вместе с ними оседает весь этот массив.
Я помню, как впервые увидел этот момент.
Во мне что-то щёлкнуло.
По спине пошли мурашки. Это было очень близко к нуминозному переживанию.
Потому что внешне ничего особенного не происходит.
Человек просто стоит в студии и двигает руками.
Но при этом возникает совершенно отчётливое ощущение, что он не столько управляет музыкой, сколько позволяет ей случиться.
И вот здесь я когда-то поймал себя на странной мысли.
В этот момент Уоррен Эллис ни на чём не играет.
Здесь играют на нём.
Обычно мы пользуемся инструментами.
Инструментом может быть музыкальный инструмент. Компьютер. Метод. Язык. Другой человек. Любая система, с помощью которой мы пытаемся чего-то добиться.
Есть я.
Есть моя цель.
И есть инструмент, через который я воздействую на мир.
Но иногда всё переворачивается.
Иногда человек делает что-то не потому, что просчитал результат, не потому, что это выгодно, не потому, что знает, к чему именно это приведёт.
А потому что не может этого не сделать.
Как будто что-то уже существует внутри и требует формы.
И тогда уже не человек пользуется инструментом.
Он сам становится инструментом.
Через его слух, тело, жест, внимание проходит то, чего ещё секунду назад не существовало.
Потом это превращается в движение других людей.
В движение смычков.
В колебание струн.
В электрический сигнал.
В запись.
И спустя годы этот звук оказывается у меня в наушниках.
И у меня снова идут мурашки.
Наверное, в этом и есть что-то почти сакральное в акте творчества.
Не в смысле того, что человек становится Богом.
Скорее в том, что на несколько секунд он становится проводником, через которого то, чего раньше не было, получает форму и появляется в мире.
Мы довольно легко можем вспомнить, какими инструментами пользуемся.
А вот другой вопрос сложнее.
Когда я в последний раз сам был инструментом?
Когда через меня происходило что-то, что было больше моей цели, выгоды или намерения?
И могу ли я вообще вспомнить такое состояние?
